Шагаешь вовнутрь салона: свежо и чисто. И как будто тебе рады.

Встречаешься глазами с соседом по насесту и в ужасе заклинаешь: «Добрый день»
Пока самолет разбегается и взлетает, твои челюсти, терзающие ментоловую жвачку, клацают и скрипят на поворотах.
Леденящая струя сухого воздуха – точно в носоглотку.
Вдалеке - захлебывающийся мяукающий плачь младенца.
«…О том, что никто не вернется назад…»

Вдруг впиваешься взглядом в лица окружающих людей, представляя себе, как они исказились бы от паники, когда с грохотом сомнется салон, и сверху выпадут кишки кислородных масок. И полыхнет со взрывом, и мы все, как салют, поразлетаемся в разные стороны.

Но пока еще сидим рядами, живые. И просим стюардессу принести стаканчик воды.
Приподнятые брови и понимающий кивок гладкой девы с лицом стервы. Её губы покрыты блеском, похожим на лак для ногтей.
Глянцевые страницы журнала про такс-фри товары склеены в одном углу какой-то сладкой дрянью. С досадой заталкиваешь фолиант обратно в сетчатый карман впередистоящегокресла и, надавив на кнопку в подлокотнике, запрокидываешься назад.
Голова – как слишком туго набитый валик старого дивана. Хочется распороть его по темечковому шву и вытащить оттуда весь затхлый, слежавшийся там ватин, пораженный мигренью, как тленом.
Тем временем, полет проходит нормально. На высоте 12 тысяч метров.

И каждый из нас – замысловатая цветная линия во времени. На эти 10 часов все они сплелись в один пёстрый жгут, который потом расплетется, как стожильный провод. И каждая цветная нить завьется серпантином восвояси.
Моя – в Питер, город белых ночей.

(из архива 27 июня, 2007)